Сергей Холмогоров: «Кумиром моей юности был Жан Маре»

В пятьдесят лет после первой исповеди он бросил курить. И в пятьдесят же начал сниматься в кино. До этого он варил гуталин, торговал на рынке и копал картошку, чтобы прокормить семью. В гостях у «Жизни» актер Сергей Холмогоров, на счету которого уже около трехсот ролей в кино.

В новой картине, которая выйдет в широкий прокат 26 февраля ко Дню защитника Отечества, он играет деда-поисковика, который поднимает из земли останки бойцов, погибших подо Ржевом и восстанавливает их имена. Для него это не просто роль. Его собственная семья прошла раскулачивание, ссылку, расстрелянного прадеда. Память — не абстракция, а то, чем дышишь.

Мы встретились поговорить о фильме. А проговорили три часа — о родителях, проживших вместе 60 лет, о маме, которой 95, и о Боге, к которому пришел через комсомол и роль Георгия Победоносца.

– Ваша роль в фильме «Спасти бессмертного» - дед главного героя. Человек, который ведет раскопки и находит останки солдата, становясь проводником между прошлым и настоящим. Расскажите подробнее о Вашем герое.

– Виктор Степанович Устинов. У него есть внук Саша, который приезжает к ним и сталкивается с тем, чем дед с бабкой занимаются всю жизнь — ищут останки бойцов, погибших в этих местах. А это же жуткая битва была. В итоге они идут по одной дорожке. Сашка становится на путь деда. Дальше, если верить их совместной жизни — то, что заявлено в фильме: “Мы должны быть вместе”. Он переосмысливает то, чем занимаются дед и бабка. Поначалу у него такое… разгильдяйское отношение. Череп настоящий в доме деда — и какая-то брезгливость. А потом это перерастает, перерождается в другое отношение. К жизни, к занятию, к памяти людей, которые отдали свои жизни за то, чтобы ты жил. Чтобы ты мог элементарно дышать свежим воздухом. Знаете, я очень жду премьерного дня. Потому что на премьере должен появиться прототип моего героя — человек, живущий ныне и занимающийся этим сызмальства. Это Морозов Виктор Николаевич с женой Натальей Николаевной. Насколько я знаю, прототип моего киношного героя — уникальный человек. Его мама пережила войну. Она была свидетелем того, как погибали ее родные. Когда война закончилась, то место, где она знала, что лежат ее близкие, уже заросло, сравнялось с землей. И она стала поднимать останки своих родных. А там - тысячи людей! Короче, до последних дней она этим занималась. Потом подключила сына, Виктора Николаевича. Как это назвать? Миссия? Наверное, свыше. Потому что, если этого не делать — кто, кроме тебя? И вот мой персонаж… Я очень жду встречи с этими уникальными людьми. Им выслали приглашение на премьеру. Дай Бог, чтобы они смогли приехать.

– Какая одна ключевая черта Вашего героя, по-Вашему, самая важная в этой реальности?

– Наверное, отношение к внуку и внучке. Передать им важное, что я в этой жизни получил. Чем я дорожу. То же самое, думаю, возникает и у Виктора Степановича. Я же фильма целиком не видел. Но я верю, я чувствую. Зная предыдущие работы Павла Игнатова — он великолепный мастер съёмок военных лент. Он делает это настолько мастерски, что, я думаю, результат будет на очень высоком уровне. У меня было совсем немного съёмочных дней. Два-три дня в Минске, потом заключительный съёмочный день в Киргизии. Что можно успеть понять про героя за это время? Понятно, что сложно. Но отношения — они прослеживаются. Они возникают даже при таком малом экранном времени.

– История любви Ваших родителей уникальна...

– Мой папа служил в Амурской флотилии пять с половиной лет, его призвали в армию в 46-м году уже после войны. Он хотел попасть на фронт, но его тогда не взяли - молоденький еще был. Вернулся домой в Соликамск, на северную окраину, в деревню Боровая. Там, где потом и я появился, и сестра моя. И однажды он увидел мою маму. Вот так — увидел и влюбился. Ухаживал за ней, но ответ получил не сразу. Тогда он зашел со стороны родителей. Насколько я знаю эту историю, он понравился моей бабушке и деду Гусаковым. Они были сибиряки. Переехали в Соликамск. Вообще вся семья моей мамы родом с Алтая. Жили в деревне, а в тридцатом году их раскулачили. Полдеревни загнали, как Высоцкий пел, «в Сибирь» — Васюганские болота. В первые же недели погибли древние старики и младенцы. Кошмар… Но мужики здоровые стали ставить дома на сваях. Так они два года и выживали. В тридцать первом там родилась мама. А в тридцать втором их вдруг попросили вернуться в родную деревню. А в тридцать седьмом расстреляли моего прадеда - врагом народа его объявили. Якобы какая-то связь по делу Кирова… Какое отношение в Сибири мой прадед мог иметь к Кирову? Но — вот такая история.

– А как они оказались в Соликамске?

– Когда началась война, деда призвали на фронт, но в Перми ссадили с поезда. Медицинская комиссия — грыжа, на лесоповале заработал. Отправили его в трудармию, как раз в Боровую. Работал мастером над заключенными. А после войны привез туда всю семью. Мама моя была старшая из пятерых детей. Надо было их всех выучить, поднять. Если бы они остались там, это клеймо — «враг народа» — легло бы и на детей. Поэтому он и перебрался в Соликамск. И вот, когда с флота вернулся папа, суровые родители мамы дали добро, чтобы они стали мужем и женой.

– Но маме он сначала не понравился, да?

– Говорила, что он уж слишком навязчиво ухаживал. А она девушка суровая была. Мама моя до сих пор жива, ей 95-й год. Слава богу, что она с нами.

– Они всю жизнь прожили вместе?

– Да. В 2013-м отпраздновали бриллиантовую свадьбу. Мы с сестрой перевезли их из Соликамска под Владимир. Продали там всё: квартиру, дачный участок, лодку моторную, моторы… Миллион шестьсот, по-моему, выручили. И на эти деньги купили квартиру за Владимиром, в шикарном месте. Рядом с моей дачей, на берегу Клязьмы. Я ведь когда свою дачу покупал, 25 лет назад, приехал к другу в гости. Он говорит: «Пойдем в лес». Пошли. Я смотрю — лес-то прямо наш, уральский! Сосновый бор, грибы, ягоды… Я и говорю: «Хочу здесь дачу». С трудом, но удалось. А потом мы долго искали жилье для родителей в Подмосковье — ничего не могли подобрать за эти деньги. И вот однажды я приезжаю в деревню, и соседка по даче говорит: «Видела объявление, на остановке висит. Дом продается в обкомовских дачах, за Пенкино». Я спрашиваю: «Почём?» — «Миллион шестьсот». А у меня именно эта сумма как раз в голове сидит. Приходим, смотрим, я обалдеваю. Говорю: «Всё, берем!» В общем, в тринадцатом мы привезли сюда папу и маму. Им так понравилось… Но папа ушел через полгода. Заболел — поставили воспаление легких, а это была тромбоэмболия. Диагнозы похожи, а лечат по-разному. Нужны были одни лекарства, а дали антибиотики, которые кровь сгущают. Папа задохнулся...

– А мама сейчас где?

– Летом на даче, в этой квартире. С моей сестрой. Мы же с ней уже пенсионеры. Таня на четыре года младше меня. Так вот мама у нее под присмотром.

– Мне интересно: как мама общается с таким взрослым сыном? Мама все равно остается мамой?

– Конечно. С любовью. Есть уже, конечно, проблемы с памятью — то, что было давно, помнит отлично, а что пять минут назад — забывает. Это свойство у многих. А так — давление как у молодой – 120 на 80.

– Каким был Соликамск Вашего детства?

– Наш дом стоял в ста метрах от реки Бородица, которая впадала там в Каму. А на берегу реки из под земли били ключики-родники. Чистейшая ледяная вода! Бывало ляжешь на живот, уткнешся губами в родник - аж зубы ломит! Такая вода ледяная. Я вырос на Каме и без воды жить не могу до сих пор. Если выбираю место для отдыха — спрашиваю: «А где тут река, пруд, озеро?» Иначе не бывает. Мы жили в старом доме на четыре семьи. Бывший поповский дом. Храм, что рядом был, сломали — я не помню его. Но осталась гора от битого кирпича, церковный сад. Вот я и вырос на этой горе. Через дорогу перейти — двадцать метров — и я уже в саду. Сейчас, слава богу, храм восстановили. Жизнь вернулась. С верой.

– Вы жили богато?

– Нет, мы жили скромно. Но родители и деды были работящие. Дом моих бабушки и дедушки по матери — в трехстах метрах от нас стоял. Он до сих пор там стоит, люди там живут. Отопление печное, вода в колодце. Я с детства на коромысле ведра носил. Колодезная вода чище. А на реке тоже были колодцы — чистейшая вода была, питьевая.

– А главное лакомство в детстве?

– Малина! Помню малиновую плантацию за баней. Сидишь под кустами, высматриваешь… Клубника. Только я клубнику с детства не ем. Мне годика четыре было. Ягодка только с одного бочка покраснела, я этот бочок укусил. Мне так плохо было — с тех пор не люблю.

– А пирожные, мороженое?

– Мороженое было особенное, настоящее! Помню, с двух сторон вафельки, круглое… Лижешь его — замечательно. Стаканчики, пломбир. Пермь для нас была столицей. Мы с классом ездили в Пермь на экскурсию, класс третий-четвертый. Там мороженое было такое вкусное, я так много съел… И теперь я его тоже не очень люблю. Детские воспоминания.

– Вы говорили, что Вас воспитывали настоящие мужчины. Это Вы про друзей?

– И про друзей, конечно. Но я и от отца, и от одного из дедов, и от мамы — никогда дурного слова не слышал. В моей семье этого нет и быть не может.

– А как Вы воспитывали свою дочь?

– Ой, дочь моя родилась в 83-м. Это уже перестроечный период. Конечно, для меня она — самый любимый человек. Я люблю жену, люблю семью, внука, внучку… Но дочь… Она всегда была у меня на руках. Помню, как мы работали тогда в закрытом Арзамасе-16. Я взял ее в театр, взял на ручки, вышел на сцену. Она смотрит по сторонам, оглядывается и произносит такое восторженное: «Теа-а-ат! Теа-а-ат!» - вместо “театр”. Она тогда только училась говорить.

– Про дочку мы поговорили. У Вас внуки есть? Какой Вы дедушка?

– Внучка закончила девять классов, поступила в колледж культуры, потом перевелась в педагогический. Там сложности случились, мы решили, что так пока лучше. Но она очень творческий человек. Хореографическую школу закончила с отличием. Не знаю, что будет дальше, но она найдет себя, я уверен. Внуку 21 год будет в апреле. Окончил в колледже радиотехнический факультет, теперь уже в университете продолжает изучать начатое. Он технарь. Ребята славные. Я счастлив, что у меня такие внуки.

– Правда, что в юности Вашим кумиром был Жан Маре?

– Да, так случилось. Итальянские и французские фильмы были для нас сказкой. «Капитан», «Железная маска», потом «Фантомас». Мне нравилась его мужественность. Он все трюки делал сам. Развитый, сильный. А я был болезненным ребенком, восьмимесячным родился. Бабушка, мамина мама, посмотрела на меня, худенького, и говорит: «Ой, ё-моё! Не было внука, и это не внук». Бабушка с дедушкой меня пичкали чем только можно. Они были учителя… Дедушка, Яков Александрович Холмогоров, был директором школы. Он сам ее и построил. После Гражданской войны пришел в деревню Боровую, на окраине Соликамска, и своими руками — мужики, конечно, помогали — возвел школу. И стал там учить детей. А бабушка была в ней учительницей русского языка и литературы. Это мне очень помогло в первых классах: любые трудности с русским — я к ней. Дедушка преподавал физику и математику. Если проблемы — бабушка с дедушкой рядом. А еще бабушка Ольга Андреевна была сказочницей. Мы с сестрой без ее сказки не засыпали. И запах, конечно… Печь топили. Запах этот печной… И запеканки! Бабушка каждое утро из каши, которую мы не съедали, делала запеканку. Жили скромно, но никогда не голодали. А мама с папой работали с утра до ночи. Буквально. Летом — мотоцикл, он всегда у папы под рукой. Им надо к восьми на работу, а они встанут в четыре-пять утра, сядут на мотоцикл — и за грибами, за ягодами. Приедут, оставят всё бабушке с дедушкой — и сами на работу, на Соликамский целлюлозно-бумажный комбинат. Папа был главным электриком в кислотно-варочном цехе, мама — инженером.

– А как они отнеслись к тому, что Вы захотели стать артистом?

– Когда встал вопрос — куда пойти учиться, я уже был ведущим артистом народного театра в ДК Ленина в Соликамске. Меня это манило, но я не считал, что это может быть профессией на всю жизнь. Закончил школу. Мне семнадцать. Родители спрашивают: «Ну, ты куда?» Я говорю: «Да куда… Никуда пока не хочу. Давайте я на бумкомбинат устроюсь, в ваш цех, если рабочие нужны. Поработаю год, потом в армию, а после армии соображу, куда идти учиться. А сейчас я не знаю». Отец: «Как не знаешь? Давай поступай в бумажный техникум». А я: «Не хочу я в бумажный техникум. Нет у меня тяги к этой профессии». И говорю: «Пап, мам, дайте поработаю. Может, втянусь». Но родители настояли: «Нет, поступай. Нельзя время терять». Я и говорю: «Тогда я поеду в Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии». И я приехал, но не один, а с двоюродной сестрой — она до сих пор в Ленинграде живет. Заходим в коридор, ищем, где документы сдают. Спрашивают: «Что наизусть готовили? Басня, стихотворение, проза?» А я же не знал, что так надо. Прямо в коридоре вспомнил басню «Ворона и Лисица». Ну и прочитал. Прошел первый тур. А на втором туре благополучно завалился. Приехал домой, говорю: «Всё. Иду на бумкомбинат работать». Но родители были категоричны: «Нет, ты не пойдёшь работать. Поступай, куда хочешь». Я взял «Комсомольскую правду», а там объявления. Смотрю: «Свердловское театральное училище. 22 августа — приемные экзамены на курс актеров театра драмы». Вот туда я и поеду. Подготовил другую басню, выучил стихи. Приехал в Свердловск. Там жила моя тетя, у нее поселился. Короче, приняли меня на ура. Я одну басню все три тура читал. Потом стихи, спел, станцевал… И всё. Прошел на первый курс. И тут оказалось, что я - самый молодой на курсе. Все старше, кто-то уже в армии отслужил. И я понял: я ничего не понимаю, я ничего не умею. Первый курс — сплошной страх. Я не знал, чего от меня требуют. Надо что-то придумывать — этюды какие-то, а мне не придумывается. Очень сложно было. Но к концу первого курса я вдруг раскрепостился, у меня стало получаться. А это было среднее специальное учебное заведение. Если тебе исполняется восемнадцать — ты должен идти в армию. В вузе была бы отсрочка до окончания, а тут — нет. Нас всех должны были забрать. Но мы знали, что есть воинская часть МВД СССР и там есть нештатный взвод-ансамбль. Ребята постарше, с других курсов, уже там служили. И мы с двумя-тремя товарищами пошли на собеседование к майору Степаненко. Он был дирижером военного оркестра. Показались ему. Он говорит: «Ну ладно, может, кого-нибудь из вас весной выберем». Я и забыл. А потом приходит человек — военный, но в гражданском. Говорит: «Вы нам очень подходите по всем статьям. Мы бы хотели вас взять на службу в войска КГБ». Я: «Ну… Не знаю. Я уже в ансамбле показался, меня, может, туда возьмут весной. Обещали». Он: «Нет. Весной вас туда не возьмут. Вы осенью придете к нам». Ну я и говорю: «Я готов». В итоге 19 мая мне исполняется восемнадцать, а 20 мая приходит ефрейтор из войсковой части 7432 МВД СССР и говорит: «Пойдём. В армию!» Вот так, в восемнадцать лет и один день я попал в армию.

– Какие воспоминания остались о Советской Армии?

– Самые теплые. Это была служба во внештатном взводе-ансамбле. Но мы несли и службу. Какую? Нас больше привлекали в караул. Или на чистку картошки. После концерта приезжаем — на картошку. До четырех-пяти утра, а в шесть — подъем. Но не каждый день. Самое интересное: два месяца — постоянные физические нагрузки, марш-броски, тренировки. И я поправился! На всех фотографиях у меня лицо округлившееся. Потому что кормежка была изумительная- перловая каша и щи. Свиная ферма у нас своя была. Я очень хорошо ел. А потом я стал командиром отделения - вообще наш взвод-ансамбль был еще и взводом почетного караула. Строевая подготовка — усиленная. Трудно, но до сих пор та осанка осталась… Она и придала моей профессии нужные параметры. Кстати, был случай. Я снимался у Павла Лунгина в сериале «Родина». Роль небольшая, два-три дня. Прощаемся, он говорит: «Слушайте, а вы, наверное, кадровый военный?» Я: «Да нет, просто хорошо служил срочную». И правда, в моем послужном актерском списке много военных. Генералы, даже маршал Жуков. Я снимался в сериале «Катюша» — он не про Жукова, но роль была. Я приезжаю на съёмки в Крым, подхожу к режиссеру Илье Казанкову и говорю: «Чего ты меня позвал? Я же не похож на Жукова». А он: «Ничего, харизмой возьмёшь». Мне приятно, что он так меня оценивает. И что-то получилось. Кто-то даже сказал: «Убедительно».

- А Вам трудно было?

- Хорошо, когда герой положительный. А когда отрицательный? В моей актерской практике были и сволочи, и гады, и убийцы. Из такого состояния выходить непросто. Смена заканчивается, ты приезжаешь в гостиницу, и чувствуешь, что никак не можешь скинуть с себя этого гада. Переключиться бывает сложно.

– После какой роли было сложнее всего?

– Сериал «Платина». Я играл хозяина, начальника платинового прииска, седого. Такой гад. Он в итоге взрывает весь прииск и убивает людей. Жанр такой. Но это была роль второго плана, 2006 год - начало моего пути в кино.

– А скажите, как выглядел самый модный парень на деревне в Вашу юность?

– Я был самый модный. Потому что я сам себе шил наряды. Из полубархата - курточку модную. Можно было расстегнуть пополам, молнию до конца не застегивать. А еще я занимался тяжестями, мускулы были, поджарый, талия.

– А кто же Вас шить научил?

– Бабушка Ольга Андреевна. И вторая бабушка, по матери, она всю жизнь шила, обшивала чуть ли не всю деревню. Я и от нее что-то перенял. Есть даже фотографии, где я маленький валенки сам подшиваю. А потом, когда брюки-клёш стали модными, я взял обычные брюки, отрезал выше колена и снизу пришил клёш.

– Это в деревне. А когда в город переехали?

– В Боровске в ДК имени Ленина я уже занимался в драмкружке. Меня знали. Девушки были мне небезразличны — я влюбчивый был мальчик. Ухаживал. В рамках приличия, конечно. Помню, что когда учился в театральном училище носил длинные волосы под “битлов”. До этого экспериментировал с волосами, когда был в старших классах школы.

- А первый раз выпили когда?

– В школе такого не было. А вот когда окончил 10-й класс, получил аттестат, пришел в гости к бабушке и дедушке - родителям мамы. А они - сибиряки по фамилии Гусаковы. Дед ставит бутылку водки на стол и говорит: «Ну всё, давай пей». Я: «Как?» А он: «Приучайся. Тебе придется это делать. Такая у тебя закваска». Он и сам выпил. А мне было очень плохо. В тот день я у них заночевал и уснул. Вот так родной дед взялся за моё «алкогольное воспитание».

- Трудные 90-е. Как Вы их пережили?

- В 85-м, когда я переехал из Арзамаса-16 в Горький, я остался без театра - меня никто не хотел брать. Ни в театр комедии, ни в ТЮЗ - никуда. И я остался на улице. Пошел работать дворником. И заодно устроился вести самодеятельность в ДК. Работал дворником усиленно — зима была снежная, как в этом году. Потом я вернулся во Владимир, в театр. Первый драмтеатр, где я работал после училища. И началась очень голодная жизнь. На те деньги, что платили в театре, невозможно было существовать. У моей жены сестра стала ездить в Китай за товаром. Игрушки китайские, цветы пластмассовые, прочее-прочее. Она говорит: «Берите, торгуйте». Мы долго сопротивлялись. А потом просто голод наступил такой, что деваться стало некуда. Пошли на рынок, на барахолку. Я шарфиком лицо закрыл — и стали торговать. Перед Новым годом у меня, кроме долгов, ничего не было. Новогодний стол накрыть нечем. Какие-то деньги мы с женой выручили. Вот так стали торговать. Торговали в свободное от театра время. Совмещать это было сложно. Очень сложно. А в 91-м нам дали садово-огородные участки. Мой друг Николай Горохов, он тогда депутатом был, выбил землю под нас, под актеров, и нам дали наделы по восемь соток. Мы стали выращивать картошку. Я своими руками теплицу соорудил. Из леса таскал бревна, сколачивал, строгал, топором работал. Помидоров было море! Огурцов — море. Картошка своя появилась.

– Расскажите Вашу историю любви. Я думаю, поддержка жены в такое время — это дорогого стоит.

– В 77-м я приехал с другом-однокурсником Сашей Суворовым во Владимирский театр. Приехали, показались, нас взяли. Два года поработали, а потом стало чего-то не хватать. Сменился главный режиссер, он привез своих молодых, очень талантливых артистов. Я понимал, что я здесь вторичен. Надо что-то придумывать. А на тот момент я подружился с режиссером Владимиром Михайловичем Ивановым. Он приезжал во Владимирский театр осенью 77-го года на разовую постановку спектакля по пьесе Валентина Распутина “Деньги для Марии”. А во время учебы на старших курсах театрального училища я много читал о нем. Он был главным режиссером Псковского театра драмы и ставил там гениальные спектакли. Я написал ему письмо во Псков с просьбой о показе в его театр, но ответа не получил. А тут он приезжает на разовую постановку! Я напросился во второй состав и сыграл роль лесоруба Самару. Репетиции, спектакль — все было великолепно. И я просто влюбился в него как в режиссера. А на прощание сказал ему: «Владимир Михайлович, какой бы вы театр ни получили - я еду к вам. Он: «Ну хорошо». И вот 79-м, когда я понял, что надо что-то менять, он все еще был без театра - работал на разовых постановках, но постоянно жил в Ленинграде. Я приехал туда к своему другу-однокурснику Мише Пазникову - он на тот момент работал в Пушкинском театре. Он помог мне подготовить программу и я стал показываться в театры. Меня брали в театр драмы и комедии Литейном и в Молодежный театр на Фонтанке. Но с условием, что вопросы с жильем и пропиской в Ленинграде я решаю сам. А прописку в те времена можно было сделать только через фиктивный брак. Чего я совсем не хотел, хотя варианты были. Пришел я к своему режиссеру Иванову и говорю: «Владимир Михайлович, что-то я подустал. Тоска какая-то». Он: «Да езжай ты отсюда, нечего тут делать. Позвони главному режиссеру в Калугу, моему другу Роману Соколову. Передай привет». Я звоню, передаю привет, а он и говорит: «Слушай, я по голосу слышу — ты мне нужен. Приезжай!» Приезжаю, вхожу к нему в кабинет. И он сразу: «Ну конечно, ты-то мне и нужен. Всё, давай, иди в общагу, заселяйся». Так я оказался в Калуге. И нужно было из одной части театра пройти в другую — там проход под сценой, темно. И мне навстречу идут две девушки. И одна смотрит на меня темными глазами. И лицо - очень обаятельное и красивое. Вот тогда в моей душе и моем сердце произошел этот момент. Можно сказать, что любовь с первого взгляда случилась под сценой калужского театра. 45 лет назад. И по сей день мы так и живем.

– А как Вы сделали ей предложение?

- Это было непросто. Не сразу. Где-то через полгода. И опять — девятнадцатое. Число девятнадцать меня просто преследует. Девятнадцатого я родился. Девятнадцатого мы расписались в ноябре. Девятнадцатого апреля родилась моя дочь. Что-то хорошее всегда происходило со мной именно девятнадцатого. Либо цифра 157. 157-й дом, там я жил. 57-я квартира. Машина — номер 157. Самое удивительное: брат моей бабушки, белогвардейский офицер, дядя Иван. Я его фотографию случайно увидел, где он молодой. Когда эта фотография оказалась у меня в руках, я пришел к другой бабушке, показываю. Она говорит: «Ой, Сереж, это где ж ты? В какой роли?» — так похож. А на погоне у него — цифра 157. Обалдеть! Вот такая нумерология преследует меня всю жизнь.

– Какая у Вас была свадьба?

– А ее не было. Девятнадцатого ноября мы расписались. А двадцатого — уехали из Калуги на электричке в Москву, чтобы ехать на работу в закрытый город Арзамас-16, в Горьковский областной театр драмы, куда пригласили главным режиссером Иванова Владимира Михайловича. У меня уже документы на въезд были готовы, а у Тани документов не было. Она поехала к родителям в Пятигорск - она родом оттуда. И только весной 81-го года она приехала ко мне. А свадьба? Ну, вечеринка была, когда мы приехали к моим родителям в Соликамск. Стол собрали, всю родню, знакомство такое. Самое интересное. Приехали мы в трехкомнатную квартиру, обычную хрущевку, на втором этаже. Первая ночь — в той комнате, где моя бабушка умирала. И дедушка потом, через десять лет, тоже там ушел. И я всю ночь слышал запах деда. Ворочался. А Таня и говорит: «Я всю ночь то ли спала, то ли не спала. Надо мной все время какие-то лица — разглядывали меня. Очень много лиц». Присутствие каких-то людей и я всю ночь ощущал. Утром говорю: «Мам, я слышал запах деда. Наверное, вещи какие-то остались?»

Мама: «Серёжа, ты что? Столько лет прошло! Какие вещи?» А вот запах деда — всю ночь меня преследовал.

- Это правда, что Вы покрестились уже во взрослом возрасте?

– Да. А ведь я был дремучий атеист. Яркий, ярый комсомолец. Бурная молодость — клуб юных коммунаров. Меня в восьмом классе одноклассники позвали: «Сереж, у нас команда, клуб юных коммунаров, форма своя: рубашка военная зеленая, галстук красно-синий, половина синяя, половина красная. Песни, все дела…» Клуб имени Макаренко. Цель — воспитание трудновоспитуемых детишек. Мы их приглашали на свои мероприятия, слеты коммунарские. Летом — лагеря труда и отдыха. У меня была очень бурная, насыщенная жизнь в восьмом-девятом-десятом классе.

– И все-таки — как Вы пришли к тому, чтобы покреститься?

– Когда дочь родилась, я сказал: «Ни в коем случае не крестить!» Ярый был, уверенный: Бог — ерунда. Не может его быть - и всё. Но втайне от меня теща дочь все-таки покрестила в Пятигорске. Я ругался потом: «Да что ж такое? Да как ты можешь?» На что она мне сказала: «Случись что — к кому ты будешь обращаться? Только к Господу». Моя теща сама в храме, наверное, никогда и не была. Но вера в ней была сильная, видимо, по казачьей линии. Хотя и отучили от Бога, а память предков — генная память — осталась. А как я пришел. Это был, наверное, 84-й или 85-й. А в 79-м, когда я работал во владимирском театре, мы начали репетировать спектакль «Великое княжение». Играть должны были в Суздале, в музее деревянного зодчества. И мне выпала роль Георгия Победоносца. И вот я вольно-невольно стал задумываться. Мысли раньше проскакивали, но тут — всё всерьез… А как я пришел к вере в Бога? В 1986-м случилась Чернобыльская трагедия и на консультации о том, как бороться с этой бедой приехал доктор Гейбл - ученый, ядерщик. И вот я читаю в газете интервью с ним - журналист задает ему вопрос: “Во что вы верите?” А он отвечает: “В науку и в Бога!” Для меня же это были два несовместимых понятия. Как так? Ученый ядерщик — и говорит такое? И я задумался тогда. А потом литературы много стало появляться - статьи о Боге, о святых, откровения. В 89-м, когда мы репетировали «Георгия Победоносца», я прочитал о нём. И меня как шарахнуло: «Да что ж я? Как можно не верить, когда столько подтверждений? Чем более ученый человек — тем больше приходит к вере в Бога. Да что ж ты, как же я могу не верить, когда мои деды, прадеды все были верующие, а ты вот такой — нехристь?» И пятого августа 89-го года я запомнил на всю жизнь - пошел в Успенский собор и покрестился.

– Там же нужно было исповедоваться?

– В те времена было проще. Пришел ты к вере, тебя тут же и покрестили. Тут же окунули, водой прыснули три раза — и вот ты уже окрещенный.

– Вы очень много ездили по России, наверняка есть огромное количество курьезных историй.

– В 97-м меня как-то заманили друзья в свой бизнес-проект. Мой свояк Геннадий - муж сестры моей жены Татьяны. У него всегда было много каких-то идей. И говорит мне: «Давай гуталин варить!» Я: «Гуталин?» Он: «У меня знакомый, у него фабрика, он так хорошо поднялся!» Я: «Да, Ген, ну стрёмно как-то…» «Да нет, давай!» Короче, я ещё одного своего друга подвязал под эту идею, и мы начали варить гуталин. Арендовали помещение где-то между Владимиром и Суздалем, прямо на дороге…Начали с того, что стали придумывать свой рецепт. Нам не хотелось делать то же самое, что делали другие из нехороших материалов. Мы хотели производить качественный продукт. Стали химичить. И всю зиму в помещении, где минус десять, мы создавали рецепт водоэмульсионного гуталина. Парафин, масло, эмульсия… Рецепт получился хороший.

– Заработали на этом?

– Да, стали что-то зарабатывать. Но это были лихие девяностые. Спрос появился, и я сам каждый вечер возил продукцию. У нас был арендованный грузовой «Фордик». Утром он загружался — и на Черкизон. Сбрасывали гуталин, который мы сами варили, и назад возвращались с приличными деньгами. До десяти тысяч каждый вечер привозили. Но эти деньги пошли не впрок. Толком мы ничего не заработали. Потом нас вычислили конкуренты. Наехали. Сначала вместе работали, а потом они и говорят: «Ваш гуталин очень плохой, никто его не покупает». Короче, мы сдохли. А в 2001 году я попал в аварию и после аварии говорю ребятам: «Всё, я больше не хочу этого делать. Я ухожу».

– Возвратились в профессию?

– Стал возвращаться, но не сразу. Года через два. Какая-то депрессия навалилась. Я работал, что-то делал. У жены тогда был цех по пошиву пальто, с подругой они держали небольшое производство. Я им помогал. А потом приехал мой друг и говорит: «Чё ты здесь делаешь? У тебя Москва под боком! Дуй в Москву, толкайся на “Мосфильме”. Ты же артист». Я: «Да, наверное…» Мне сбросили три-пять адресов. И я начал потихоньку возвращаться. Эпизод за эпизодом.

– Вам на тот момент уже было пятьдесят, правильно?

– Да, в 2004-м стукнуло, а в 2003-м первый эпизод появился. По-моему, под Владимиром что-то снимали и меня позвали. Бессловесный эпизод почти. Тогда, в двухтысячные, было просто. Бум киношный, много снимали. Я из проекта в проект перебегал. Сначала эпизоды, потом стали появляться роли второго плана. В 2007-м снимался в сериале «Цыганки». Главная роль — тренер по боксу, главный тренер сборной Советского Союза Ломов. Одна из главных ролей, в титрах — Холмогоров. Потом у Михалкова в «12» снялся. Эпизод, роль убийцы. Но в профессии было настолько интересно, что тогда надо было себя предлагать. А сегодня я могу себе позволить выбирать. Раньше играл то, что давали. Отказываться? Нет, надо же было на что-то жить. Голодные годы не дают разрешения на отказ. Когда совсем голодно — на всё соглашаешься. Это было необходимо. Но это было и познание профессии. Мой тренинг.

– Вы тогда же бросили курить?

– Да. Я к этому шел. Понимал, что это уже не в радость. Кашель, на пятый этаж подниматься тяжело. В пятьдесят-то лет! Если б не бросил, сейчас, наверное, уже бы не жил.

– Трудно Вам это далось?

– Знаете, на раз. До пятидесяти лет я ни разу не был на исповеди. Вера была, но я долго искал батюшку, которому мог бы исповедоваться. И я шел уже на исповедь с тем, что после нее курить не буду. И это было такое облегчение! Состояние полета. Я выбросил оставшиеся сигареты. И не тянуло абсолютно. Ни разу. Думал, вот выпивать буду — потянет. А нет. Я и выпиваю, а на курево не тянет совсем. И батюшка этот — по сей день мой духовный отец. Отец Сергий.

– Расскажите о самом экстремальном съёмочном дне.

– Первый съёмочный день. Площадка — платиновый прииск, построенный в 40 километрах от Переславля-Залесского. Приехали — погода хорошая. А потом зарядил дождь. Ливень. Выбраться невозможно. Режиссер говорит: «Давайте снимать». И мы всю ночь снимали. Дождь, все мокрые, сложно — но никто не пищал. Снимали почти 24 часа. Это было удовольствие, я тебе говорю.

– Вы говорили, что все свободное время проводите на даче? Расскажите об этом месте.

– Знаете, если бы не это место, я не знаю, как бы моя жизнь вообще устроилась. Я счастлив, что оно появилось 26 лет назад. Теперь здесь, в восьми километрах, в монастыре, папа похоронен. И я думаю: это теперь до конца жизни. Без этого я жить не могу. Каждое лето, когда начинается пора посадок… Я сварил две теплицы. Научился варить, мне нравится работать с железом. И с деревом люблю — строгать, пилить.

- Огородничаете?

– Обязательно. Картошку сам сажаю. Небольшое поле, порядка десяти соток. Все свободное время — банный комплекс. Гостевой. Сруб четыре на шесть. Там баня, можно париться, там все удобства: холодная и горячая вода, туалет, стиральная машина, кухня. В этом срубе можно жить. Рядом веранда — всё под одной крышей. И каждое лето у меня уходило на то, чтобы там все деревянное шкурить, красить, покрывать пропиткой внутри и снаружи. Полы, потолки, стены. И еще — таскать землю с реки на грядки. Потому что песок — если не натаскать илистой земли, торфа, ничего не вырастет. Все свободное время уходит на это. Купил одну лодку, четырехместную — понял, что один не утащу. Купил поменьше, двухместную. Всё равно 25 килограммов. А берег от деревни метров триста. Далековато, тяжеловато. Колеса придумал, а времени нет чтобы выехать на лодочке порыбачить. Люблю рыбачить. Но вот прошлым летом так ни разу и не получилось.

– Супруга помогает? Или все на Вас?

– Без нее никуда. Теплицы — это ее. Картошка — мое. Я теперь сажаю так, чтобы не окучивать: засыпаю травой и сеном и сорняки не пробиваются.

– Ваше определение жизни.

– Вера. Господь с нами. Бог с тобой. С Богом. С Богом — только с Богом. Это самое важное. Я пришел к тому, что чувствую присутствие Божье постоянно. Что бы ни происходило со мной. Даже когда знаю, что делаю что-то не так. Господи, прости! Я не могу иначе. Грешен. Ну, жизнь такая бывает, заставляет отступать. Ломать себя приходится иногда. Но — не нарушая заповедей. Основные заповеди, они нерушимы. И должны быть в каждом из нас.

Никита Ушнев: Фигуристы тренируются через слезы, боль и маты

Закулисье Ледникового: Трусова с младенцем, Волосожар со шпицем

Импланты не мешают рожать и кормить грудью - откровения звезды «Дома-2»