Колбасу покупали в Москве! Интервью звезды сериала «Алекс Лютый»

Он играл Гагарина, Пугачева и Есенина – и в каждом был достоверен до мурашек. Учился у Любимова, тридцать лет отдал Таганке, теперь служит в театре Вахтангова. Признается: отдыхать не умеет, роли живут в голове даже ночью. Внутри ему все еще двадцать, хотя тело напоминает, что это не так. О любви говорит тихо: в 20 - оглушала, сейчас - согревает. И до сих пор учится радоваться моменту. В гостях у «Жизни» – актер Дмитрий Муляр.

— Недавно я посмотрела сериал «Алекс Лютый», где Вы сыграли главную роль, и он произвел на меня огромное впечатление. Расскажите, как работали над этой ролью. Как готовились?

— Как ко всем таким ролям – старался прочитать все, что можно, посмотреть доступные материалы. Фотографии, документальные фильмы. Понять внутреннюю структуру.

— Ведь актер должен оправдать своего героя, полюбить его. Так?

— Если вы вкладываете в слово «оправдать» адвокатский смысл – я не уверен. Скорее, актер любит не самого героя, а свое умение его сыграть, ту сложность, которую он может передать. В этом и есть профессия – не судить, а показывать жизнь, какой она есть.

— Но в сериале Ваш персонаж пытается сказать людям: «Его жизнь заставила таким стать». Может, он не хотел, его не поняли?

— В каждой роли ты ищешь человеческое. Чаще всего персонажи сложные, как и люди, и ты пытаешься понять, что движет ими. Но оправдание – слишком сильное слово. Это, скорее, попытка увидеть объем, а не плоскость.

— Давайте про Ваш уход из Театра на Таганке. Вы пришли туда еще при Юрии Любимове, учились у него. Однако недавно перешли в театр Вахтангова. Почему так вышло?

— Мне позвонил Кирилл Игоревич Крок. Я сначала даже не поверил, честно говоря. И удивительно, что я вообще взял трубку – я обычно не отвечаю на незнакомые номера. Но в тот момент меня что-то потянуло. Он очень внятно и сразу определенно высказал предложение. У меня было несколько дней на размышления. Я подумал и согласился.

— Но ведь новое руководство появилось в театре в 2015 году. Почему же к моменту приглашения у Вас оставался всего один спектакль?

- На самом деле их было несколько. Один спектакль я доигрывал уже будучи актером Вахтанговского театра – в сезоне 2026 года. Любимовские спектакли постепенно сходили со сцены. Были «Мастер и Маргарита», «Онегин», «Тартюф»… Их становилось меньше. Одна история закончилась, началась другая. Там у меня тоже появились интересные работы, но я, получив предложение, решил попробовать историю совсем новую.

— Как Вас приняли в труппе Вахтангова? Для выпускника Щукинского училища это ведь родные стены.

— Мне кажется, что хорошо. Я знаком со многими артистами, мы в хороших отношениях. И, знаете, самое удивительное – я сразу сделал там свой моноспектакль. В арт-кафе театра. По Есенину. Я давно об этом думал, несколько лет вынашивал замысел. Конструировал, искал форму. Но на Таганке не находилось подходящего пространства – именно сценического решения. А здесь, как только я увидел эту площадку, арт-кафе, все замкнулось. У Есенина ведь было свое кафе – «Стойло Пегаса», где проходили литературные вечера. Жизнь у него кочевая, в спектакле много писем, а значит – география, переезды, гостиницы. И атмосфера зала, где ты все время в публичном пространстве, будто живешь не дома, а в отеле, – она сразу дала мне импульс. Я предложил – и теперь играю там спектакль «Пальто мое вы знаете…».

— Есенин Вам лично близок?

— Безусловно. У нас с ним давняя история – когда-то, на заре, был фильм, где я играл Есенина – «Золотая голова на плахе». Я много о нем читал, изучал биографию, письма. Для меня он – уникальный поэтический инструмент. Кто-то говорил – Божья дудка, кто-то – Иван-царевич, ворвавшийся в литературу и проскакавший по ней. Он легкий, манкий, всегда в центре внимания. Но при этом в письмах нет рисовки. Там очень простой, точный, с юмором человек. Сейчас, спустя столько лет, читаешь его стихи – и слезы на глазах, потому что все схвачено так пронзительно и просто.

— Почему же такой трагический финал? Кто виноват?

— Несовместимость. Трагическая несовместимость. Тончайшее музыкально-словесное чутье и умение передавать в словах тончайшие проявления… плюс внешние обстоятельства. Принятие нового в стране – и разочарование. Порывистый характер, алкоголь. Но я не назвал бы это звездной болезнью. Он понимал себе цену, мог поставить человека на место, но внутри был ранимым и хрупким. Помню по воспоминаниям: в последние годы, когда кто-то пытался его критиковать на литературных собраниях, он говорил: «Знаете, вы у меня все учитесь, а не я у вас». Это не бравада – это позиция. Хотя при этом он был застенчивым. Помню по письмам – из Грузии, из Азербайджана. Там у него была золотая осень, он не хотел уезжать, потому что хорошо писалось. Огромное количество стихов. И еще важное: у него тема смерти заявлена в самых ранних стихах, хотя никаких предпосылок к этому еще не было. Когда язык предсказывает тебе путь – это страшно.

— Вернемся к Любимову. Юрий Петрович был жестким и требовательным. В чем это проявлялось?

— Он требовал точного выполнения рисунка. Театр у него был авторский, с четкой режиссурой, как в кино – с перескоками из одного времени в другое, монтажными склейками. Если не соблюдать эти темпы и ритмы, начинается размазня. Он мог вспылить, повысить голос, но в целом он был терпеливым. Мог месяцами добиваться от актера одного и того же. Сейчас в театрах часто проще – с этим актером что-то не клеится – тут же его меняют, приглашают другого. А Любимов тратил время, объяснял, показывал. Он очень зажигался от работы. И если он показывал с голоса – все было понятно. А если выходил на сцену – тем более. Он ведь сам был хорошим актером Вахтанговского театра, откуда потом ушел.

— Актеры его боялись?

— Думаю, это преувеличение. Он мог жестикулировать из зала с фонариком, показывая, что надо быстрее или ярче. Но не было такого, чтобы он унижал или орал. Он просто не давал расслабиться. Он привил мне вкус к хорошему, настоящему театру. Театру условному, глубокому, новаторскому. Сейчас его часто недооценивают. Его растащили на цитаты, все стали подражать – но язык, который он создал, был первым. К сожалению, нет хороших записей многих спектаклей. Есть фрагменты «Гамлета», «Дома на набережной», «Десяти дней» – но это уже поздние записи. Кажется, будто этого и не было. А ведь это эпоха.

— Что для Вас было самым важным в его учебе?

— Правильное понимание профессии. Вкус к хорошему театру. После него непросто работать с другими режиссерами, потому что он задал очень высокую планку. Театр не «как в жизни» и не «как в кино» – он иной, условный, глубокий.

— Вы много где побывали – меняли города, страны. Какое место особенно запало в Вашу душу?

— Рим. Это было колоссальное впечатление. Мы приехали на гастроли с Таганкой, и город поразил меня до глубины души. Никогда ни один город не вызывал у меня такой реакции. Это как влюбленность – ты не можешь объяснить, но внутри все переворачивается. А потом, уже вернувшись в Москву, я несколько лет видел сны, где был Рим. Но это были не точные места – не фонтан Треви, не Испанская лестница. Мой мозг придумывал что-то свое: какие-то улицы, дома, архитектуру, теплый свет на стенах. Я просыпался и точно знал – это Рим. И я хотел снова заснуть, чтобы продолжить этот сон. Готов был смотреть его бесконечно. Ничего подобного со мной не было ни до, ни после.

— А какие еще города запомнились?

— Мы много гастролировали с Юрием Петровичем Любимовым. Израиль – это была моя первая заграница вообще, мне было 25. И я впервые в жизни искупался в теплом море. До этого был в Артеке, но зимой – холодное море, ветер. А здесь – тепло, солнце, соленая вода. Это чувство свободы и счастья я запомнил навсегда. А еще были Европа, Америка, Южная Америка, Япония, Гонконг. В те времена ты сам туда не доехал бы – это был совершенно другой мир. Профессия открыла мне географию. Я благодарен судьбе за этот шанс.

— Что привозили из-за границы?

— Привозил сувениры друзьям. Из Колумбии, помню, привез две гитары, глиняные скульптурки, разные рукодельные штучки.

— Давайте вернемся в Ваше детство. Расскажите о родителях. Как они Вас воспитывали?

— Мама – преподаватель русского языка и литературы. Строгая, требовательная, пунктуальная. Все должно быть сделано на отлично. С отцом мы бегали по утрам – он пытался привить мне любовь к спорту. Это было до его работы, вставать рано, бегать. Сейчас я понимаю, как это непросто, но важно.

— Задам неожиданный вопрос: помните, когда в первый раз попробовали банан?

— Да, помню. Мы приезжали с отцом в Москву за продуктами. Такое время было. Однажды продавали зеленые бананы. Я даже не уверен, попробовал ли я их тогда – просто мы привезли их домой, положили дозревать. А брат нашел и съел все – зелеными. Мне ничего не досталось. Странно, но сейчас мы своим детям покупаем именно зеленые бананы, они вкуснее.

— А что было самым вкусным в детстве?

— Тогда в провинции рацион был бедный, в магазинах почти ничего не было. Мы часто ездили в Москву – ночь на поезде, не так чтобы прямо часто, но регулярно. Покупали апельсины, сливочное масло, колбасу, какие-то конфеты.

— Вы приехали в Москву из Брянской области, поступили не с первого раза. На дворе были девяностые. Где Вы жили и как?

— Сначала снимал комнату в Пушкине. Полчаса на электричке. С товарищем снимали, делили быт. Потом училище сжалилось, дало общежитие. Это был 1990 год. Развал Союза, голодные времена. Родители уже не могли помогать – у них самих работы не было. Мы, студенты, делились друг с другом чем могли. В театре тогда был прекрасный и очень дешевый буфет. Порции регулировались не теми, кто накладывает, а теми, кто берет – можно было положить себе побольше.

— Подрабатывали?

— Бывало. Помогал перевозить мебель, были какие-то переезды. Реклама тогда только появлялась, и к ней относились отрицательно – считалось зазорным сниматься. Но деваться было некуда. Хотя и театр тогда много гастролировал. И даже небольшие гастрольные деньги спасали. Некоторые сезоны я просто не успевал перекладывать сумку – столько было поездок.

— А дома как пережили развал Союза?

— Я тогда уже был в Москве, не дома. Но помню, что было тяжело. И у родителей с работой стало плохо – все закрывалось. Я даже умудрялся им как-то помогать, хотя сам здесь тоже едва сводил концы с концами.

— Вы говорили, что не умеете отдыхать. Это правда?

— Да, что-то не получается. Наверное, это привычка. Может быть, это не очень хорошо, но я пытаюсь этому учиться – учиться наслаждаться моментом, который происходит здесь и сейчас. Но наша профессия устроена так, что ты все время в поиске работы, в ожидании чего-то. Что будет дальше? Плюс жизненные обстоятельства – ты не можешь просто расслабиться и отпустить. Выйти в день и посмотреть, какой он прекрасный. Это редкие моменты. Я завидую людям, которые умеют это делать.

— Вы все время в тревоге?

— Отчасти да. Раньше можно было переключиться – встретиться с компанией, посидеть. Сейчас сложнее. Над этим надо работать.

— У Вас двое сыновей. Какой Вы папа?

— Трудно сказать. Моя главная формула: «Детей надо любить».

— Но любовь без границ – это ведь вседозволенность?

— Ну да, это так. Надо стараться понимать, чего они хотят. И подкидывать им то, что нужно. Находить золотую середину. Они все очень разные: один созерцательный, другой творческий, третий – настойчивый, упертый. Каждый со своим характером.

— А как Вы относитесь к возрасту?

— К своему – парадоксально. Внутри ты все равно чувствуешь себя гораздо моложе. И не знаю, сколько это продлится. Инфантильность профессии? Или что-то другое? Придет ли это ощущение равновесия? Потому что, когда к тебе обращаются на «вы» или когда видишь себя со стороны – это очень противоречит тому, как ты себя ощущаешь внутри. К возрасту вообще… Надо понимать, что это непростой период, который надо полюбить.

— Все боятся стареть.

— Безусловно. Это связано с ограничением физических возможностей. Ты привык, что у тебя все легко получается, а потом удивляешься: откуда травма? Как же так?

— Если в 20 лет любовь – это свернуть горы. В 40 – нежность, терпение, умение ждать. А сейчас?

— Наверное, в 20 лет ты удивляешься этому прекрасному чувству, которое тебя охватывает. А сейчас ты удивляешься тому, что оно сохранилось. И что хорошо, что ты не ошибся.

— Любовь – это эгоистичное чувство или бескорыстное?

— Любовь – это про отдавать. Когда ты любишь, тебе хочется что-то сделать для человека, подарить ему радость. Если наоборот – если ты думаешь только о том, чтобы тебя любили, – это уже не любовь. Это желание быть любимым. Любовь – это бескорыстное желание одаривать. Она не про условия, не про механизмы. Она про щедрость.

— Дайте Ваше определение жизни.

— Это неуловимая ценность. Недооцененная. Которая всегда с тобой, но открывается тебе по твоей же вине очень редко.

Юлия Волкова: Как только берешь на руки ребенка, сразу взрослеешь

Александр Фисенко: Моя жена маленькая, добрая, но внутри - мужичок!

«Если дела становятся рутиной, я выгораю». Откровения звезды сериала «Солдаты»