Юлия Волкова: Как только берешь на руки ребенка, сразу взрослеешь

Она выросла в огромной деревенской семье, на спор пробилась на «Фабрику звезд», закончила Гнесинку, но прославилась в первую очередь как актриса, которая уже сыграла около сотни ролей в топовых российских фильмах и сериалах. На днях на Первом канале состоялась премьера захватывающего исторического детектива с ее участием – «Аллигатор». Об этой роли и о многом другом мы поговорим с актрисой Юлией Волковой.

– В «Аллигаторе» Вы сыграли яркую героиню. Что оказалось самым сложным?

– Ничего сложного не было. Это прекрасный, один из любимых моих проектов. Я вообще люблю ретро. Елена Зименко – прекрасный продюсер, Виталий Воробьев – замечательный режиссер, художники потрясающие. Они где-то нашли мне китайские одеяла тех времен и сшили из них несколько платьев. Долго искали прическу. И я очень люблю, когда идет такая кропотливая работа.

– А вживаться в роль было сложно?

– Привычно. Во-первых, мне понравилась история. Я много прочитала про эти банды, которые орудовали в те военные годы, про эту замаруху. У меня же казачьи корни – донские, плюс какие-то калмыцкие. Все это дает правильную краску. Дальше работают художники, костюм, грим – и образ сам собой складывается. Саша Дьяченко и Леша Вертков, с которыми мы вместе плели эту нить, – замечательные партнеры. Мне было максимально в кайф. А уж когда еще и петь дали… Мы с Зименко долго искали, придумали, что это должен быть цыганский романс. Мне очень понравилась ее продюсерская вовлеченность: она сама лично контролировала, где какая кружевная салфетка должна лежать в кадре.

– А Дьяченко Вам помогал? Вы подружились?

– Да, прекрасно. У нас там одна сцена есть, когда героиня встречает его дома после вылазки. Он злой, а она ему сапоги снимает. Саша – прекрасный артист. Это пример того, когда даже в условиях производства плетется тонкая художественная ткань. Между партнерами есть напряжение, страсть. Мы с какой-то любовью и радостью это снимали. В Калуге мне было прямо-таки классно. Такой уездный городишко…

– С Татьяной Догилевой Вам пришлось пересекаться на съемочной площадке?

– В «Аллигаторе» – нет. С великой моей любимой артисткой мы пересекались в другой работе, в «Многоэтажке» у Антона Маслова. Это одна из моих любимых артисток. Она строга. Большой учитель для каждого, кто с ней соприкасался. За ней наблюдаешь — она невероятно точна, харизматична, а ее беспощадный юмор… Этому невозможно научиться. Ты собираешься мгновенно, когда она появляется. Хочешь или не хочешь – приходится соответствовать. Но это всегда интересно.

– У Вас много ролей, и везде женщины волевые, вдохновляющие. Какая самая сложная задача стояла перед Вами?

– Смотрите. Сами съемки, роли, подготовка – это никогда не вызывает сложностей в моем сердце. А вот человеческий фактор, отношение к профессии, интриги, расследования – вот это меня всегда огорчает. Очень сильно. Если на площадке непрофессиональные люди, я их вижу сразу – они мешают мне качественно выполнять мою работу. А что касается физических сложностей… Наверное, меня любит кинобог – у меня всегда хорошие режиссеры. Я какой-то баловень судьбы – мне все легко дается. Но помню одну сложную сцену в «Игре на выживание» – нужно было рыдать в кадре по девять часов. Тогда я не так много снималась, не умела правильно распределять силы. Даешь весь объем сразу – и выгораешь. Но с этим тоже есть методы работы. Люблю возвращаться домой и восстанавливаться. Но съемки люблю. Вот сейчас снимали дебютную картину Димы Кондратенко – выпускника ВГИКа, молодого гениального режиссера из Иркутска. Снимали под Истрой, в бывшем детском лагере, в неотапливаемых треугольных зеленых домиках из нашего детства. Мы там жили и работали. Когда ты счастлив – ты не замечаешь сложных условий. Для нормального артиста вода в стекле или в бутылке – не важно. Лишь бы не из лужи. Я не капризный человек.

– Для «Доктора Веры» специально поправились? Как происходил этот процесс? Просто ели все подряд?

– Нет, конечно. Зачем? Я слежу за здоровьем. Набор веса, как и сброс или сушка, всегда идет с тренером. У меня достаточно тренировок – силовых и бассейн. Если у тебя три-четыре тренировки в неделю, ты смотришь калораж и наращиваешь мышечную массу. Я поправлялась для фактуры, которая была нужна Анне Мирохиной в кадре: военное лицо, мать троих детей. Странно, если бы у меня были впалые скулы. Пришлось природу немножко укрупнить.

– Дети не обижаются, что Вас долго нет дома?

– Я всегда говорю: как в самолете – сначала маску на мать, потом на детей. Если я буду несчастлива, они вряд ли будут счастливы. Но когда у меня случаются перерывы, они говорят: «Всё, она вернулась». Я как человек творческий начинаю талантливо устраивать их жизнь. Они говорят: «Она вернулась. Сейчас начнет залезать в МЭШ, контролировать репетиторов, задавать вопросы».

– А Вы какая мама? Тревожная? Строгая?

– Как любая работающая городская мама – отчасти тревожная, отчасти нет. У меня подростки, и сейчас идет этап сепарации. Мне позвонил младший сын, пока мы говорили. Ему одиннадцать. Он в детском лагере, там почти нет связи. Он звонит мне как взрослый мужчина. Я чувствую, что домой приедет другой человек – не та Лялечка, которую я держала на руках. Это уже самостоятельная личность со своими желаниями и потребностями. Я настояла только на одном – что окружение формирует личность. И я отдала его в театр к своему товарищу по Гнесинке Жене Буслакову. Он сделал в Куркине потрясающую детскую студию. И сейчас сын в лагере у него.

– Вернемся в Ваше детство. Знаете ли Вы историю любви Ваших родителей?

– Мама с папой познакомились в электричке. Мама ехала на распределение – в город, где должна была преподавать в начальных классах. Папа после армии ехал к родственникам. И увидел прекрасные… босоножки. И красивые щиколотки. Проводил ее до дома – она не хотела. Долго не мог найти дорогу, потому что оба не знали город. Раз проводил, второй – и всё. Через два месяца поженились.

– Потрясающе! Сколько лет они вместе прожили?

– Получается 45 уже. Им было по двадцать, в двадцать один я уже появилась.

– А братья, сестры есть?

– Да, младшая сестра.

– Наверняка дрались?

– Никогда. Некогда было: я выросла в Воронежской области, у нас всегда было по два-три огорода – на двадцать пять соток. Нам было чем заняться.

– Расскажите о городе Вашего детства – Острогожск.

– Это южный город, очень маленький – прямо как в описании уездного города у какого-нибудь писателя. Но он знаменит: Троепольский, Маршак, космонавт Филипченко, художник Крамской – уникальные люди здесь родились. Я с детства впитывала эту культуру. Домик Крамского, где я практически выросла, наш краеведческий музей, река Тихая Сосна, река Потудань, которую Платонов везде описывал, и Дон. Это мои невероятные места. Любимый город. Бываю там, к сожалению, редко.

– А родители там живут?

– Да. Их сейчас не переманишь в столицу.

– Вы жили в доме или квартире?

– У нас было родовое имение на хуторе Бузенки на три дома. У отца девять братьев и сестер, у мамы – пятеро. И все жили вместе – большими семьями. До сих пор каждый год собираемся на Пасху, на Красную горку, на все религиозные праздники. Меня сформировали наши праздничные застолья и тот быт. Я вообще выросла с тетками, с детства водила на клирос, выучила литургию. Семья очень православная. Все в ней были заняты ручным трудом. Я не знаю, в кого я пошла – только одна из всех родственников стала артисткой.

– А какими блюдами угощали?

– Ну, например, тот же холодец. Мы делали его по– особенному – заливали квасом. С дедом ходили на огород, выкапывали свежий корень хрена. А у бабушки всегда стоял квас на закваске и хлеб на опаре. И вот мы брали большую миску с холодцом резали все квадратиками и заливали квасом с хреном. Попробуйте – это невероятно, я вам клянусь. На столе – деревянные расписные ложки. Нам, детям, разрешали есть из одной миски со всеми. Спали на печи – это было самое клевое развлечение. У деда с бабушкой была печка, в ней запаривалась пшенная каша с тыквой или яблоками. А само застолье – это частушки, народные песни, которые я впитала не только с молоком матери, но и через тетушек и бабушек. Во многом это и сформировало меня как артистку.

– Потрясающе! Расскажите про Ваши обязанности по хозяйству. Что Вы делали?

– Все, что и взрослые. Принцип преемственности: взрослому – большое ведерко, маленькому – маленькое. Взрослому – большую тяпку, маленькому – маленькую. Как только начинал ползать, тебе давали детское ведерко, и ты собирал малинку, крыжовник, помидорки.

– А в каком возрасте Вас потянуло в артистки?

– Я помню свои концерты у бабушки с дедушкой (по маминой линии). Меня туда отправляли на зиму или на лето. Зимними вечерами дед читал мне Пушкина – они приучили меня к нему, мы засыпали под Пушкина. Я запоминала все наизусть – целыми главами. Потом мне разрешали залезать в бабушкин старый сундук, а там – павловопосадские платки, приданое – все самое ценное! Я наряжалась с головы до ног, называла себя цыганкой и делала спектакли по Пушкину. Первые зрители – бабушка и дедушка. Если говорить педагогическим языком: когда в ребенке есть игровое начало и потребность в зрителях – профессия предопределена. Потом бабушка брала меня на ферму, в красный уголок, где доярки отдыхали после дойки. И я там давала концерты, даже для руководителя колхоза исполняла что-то к пятилетке. Но до поступления в ГИТИС (мне было 22 или 23) я и не помышляла о профессии актрисы. Первое образование у меня классическое, гнесинское – дирижерское. Мне казалось, что быть актрисой – это настолько кастовая история, что я даже признаться себе в этом не могла. А потом я попала на «Фабрику звезд». И там Герман Петрович Седаков мне сказал: «Ты что тут делаешь, Волкова? Ты же большая драматическая актриса». Именно после этого я поступила на факультет музыкального театра.

– А школу Вы любили?

– У меня не было возможности прогуливать – мама педагог начальных классов. Она сказала один раз: «Учись, как хочешь, но сделай так, чтобы ты меня не опозорила».

– Детям педагогов обычно не везет – родители строго держат.

– Нет, у моей матери гениальные способности наставника. Она развивала меня в ту сторону, в которую я развивалась. И система образования тогда была направлена на то, чтобы дети любили учиться. Мы так любили школу, что все каникулы проводили в ней: сбор макулатуры, посадка картошки, лыжные сборы, лагеря. Это было крепкое сообщество. Мама видела, что я творческий ребенок, поэтому я ходила и в музыкальную школу, и в спортивную. Никто не заставлял меня углубленно заниматься высшей математикой – все понимали, что я всегда буду заниматься творчеством.

– Вам было лет десять, когда развалился Советский Союз. Вы помните это время? Что-то изменилось в Вашей семье?

– Моим пришлось перестраиваться. Папа работал в автоколонне – она развалилась. Но у меня очень сильная мать. У нее всю жизнь было хобби – парикмахерское дело, хотя она была самоучкой. Сначала пошла в подмастерья, потом работала в парикмахерской. А сейчас она уже лет тридцать владелица нескольких салонов красоты. Да, и ресторатор тоже. А папа – дальнобойщик, у него появилась своя фура. Я эти годы ощущаю как очень беззаботные, легкие, веселые. После перестройки мы, наверное, даже лучше стали жить. Кушать нам всегда было что: яблоки в соседнем огороде – самые вкусные. А у нас был огород, животные, куры, кролики, полный погреб овощей. Центральное Черноземье – странно, если бы люди там голодали.

– В каком возрасте Вы оказались в Москве?

– В восемнадцать. Первый раз приехала на 9-е мая – уже училась в Воронеже в музыкальном училище. Подружки взяли меня с собой в Гнесинское общежитие. Я была в шоке: отовсюду музыка, интересные люди, на третьем этаже – осетинский курс, на десятом-одиннадцатом – иностранцы, много китайцев. И Красная площадь произвела такое впечатление, что я приехала домой и сказала маме: «Буду поступать в Москву». Долго готовилась и поступила на бюджет. Переехала.

– Жили в общежитии жили или снимали?

– Снимала комнату на Песочном переулке. У какого-то оперного певца. Маленькая комнатка с большим концертным роялем и окнами в кирпичную стену – комната для горничных в коммуналке. Сейчас ее расселили, но когда я прохожу по тому переулку, испытываю огромную ностальгию.

– Вам приходилось подрабатывать? Или мама помогала, чтобы Вы только учились?

– В Гнесинке у меня не было возможности работать. Нужно было усвоить огромный объем знаний – теоретических, музыкальных, практических. Плюс камерный хор. Мама помогала полностью. А в ГИТИСе уже с первого курса начала подрабатывать.

– Про «Фабрику звезд» расскажите. Как Вы вообще туда попали?

– Это было на спор. Мы поспорили с однокурсником Артемом Козловым. Я сильно болела, лечилась дома, учила десять сонат Скрябина. А он говорит: «А я уже прошел на первый тур «Фабрики звезд»». Это тогда был невероятно дерзкий и интересный проект. И я рванула в последний день на прослушивания. Познакомилась с Аней Алиной (участница группы «Ассорти», потом «Фрукты»), мы подружились. И я просто запрыгнула в последний вагон. Даже не понимаю, как это вышло. Это был сильный стресс. Я на днях пересматривала то выступление: первый раз в жизни держу в руках микрофон, первый раз пою соло, да еще с Владимиром Кузьминым, первый раз пою вживую…

– Что Вас в этом проекте поразило больше?

– Я командный игрок абсолютно. Много лет пела в камерном хоре. А здесь я увидела много сольных ребят, которые очень сильно выделялись – нарочито, специально, иногда на грани не очень здорового эгоизма. Может, потому, что я девочка с периферии, но вот этот человеческий фактор меня очень-очень удивил и отпугнул. Вообще, я очень рада, что мне не удалось задержаться на «Фабрике». Потому что сколько поломанных судеб после этого проекта или людей, которые до сих пор живут только «Фабрикой звезд»… Для меня же это было веселое, радужное приключение, которое закончилось тем, что я стала актрисой… Хотя, наверное, я неправильно выразилась. Со стороны кажется, что это будет веселое приключение, где вы все дружите. На самом деле там каждый сам за себя.

– К слову, о телепроектах. Вы пришли на конкурс «Главная сцена». Зачем это было нужно уже состоявшейся артистке?

– Меня, честно скажу, попросили прийти редакторы. Я им понравилась. Формат был ретровый, все сказали: «Ой, вторая Шульженко, давайте нам ее». Но это опять была неприятная мясорубка. Это был последний такой опыт, поэтому больше никаких «Голосов» в моей жизни не было.

– Давайте про личное. У каждого свое понятие о любви. Какое оно у Вас?

– Любовь – это когда твои жизненные потребности закрываются безусловно, по желанию, когда ты так же искренне закрываешь потребности партнера. Это нежность и принятие. Для этого человека я готова закрывать глаза на минусы, а для другого – нет. В моей жизни есть такой человек. Я его очень люблю.

– Какая главная ошибка женщин в отношениях с мужчинами?

– Когда она полностью в нем растворяется. Женщине нужно научиться прежде всего заниматься собой и быть самодостаточной.

– А мужчин с женщинами?

– Отсутствие снисходительности. Если мужчина не обладает этим качеством в отношении женщины – тут уже ничего не спасет. Надо быть выше всех гормональных историй. Относиться к слабому полу с большим уважением и пиететом. Мы же, если надо, и лапки сложим, и смотреть будем снизу вверх, и любить. Главное – без соперничества. У мужчины должна быть снисходительность к женщине – в хорошем смысле.

– Ваше определение жизни.

– Понимаете, жизнь… это когда ты – беззаботная, веселая, молодая артистка – вдруг держишь в руках человека, которого только что родила. Вот это вот – жизнь. И в этот момент ты понимаешь, что все было не зря. Ты взрослеешь максимально быстро. Мгновенно. Не постепенно, не через годы терапии и размышлений – а здесь и сейчас, в родильной палате, когда смотришь в это крошечное, сморщенное лицо и понимаешь: теперь ты отвечаешь не только за себя. Никакие роли, никакие сцены, никакой зрительский успех не идут в сравнение. Это другое измерение. И оно, знаете, очень отрезвляет. Отсекает все лишнее. Остается только главное: любовь, ответственность, страх – но светлый такой страх, с примесью дикого счастья. Поэтому если коротко: жизнь – это рождение. Не в биологическом смысле, а в том, что в тебе каждый день что-то рождается заново. Иногда – ты сама.

Александр Фисенко: Моя жена маленькая, добрая, но внутри - мужичок!

«Если дела становятся рутиной, я выгораю». Откровения звезды сериала «Солдаты»

«Можно жить хоть с Квазимодо». Откровения Лукерьи Ильяшенко

Антон Зацепин: Нельзя уважать мужчину, который творит дичь