Бурак Озчивит - красавец и талант! Откровения Александра Карпиловского

Он был врачом-травматологом в приемном отделении городской больницы, клоуном на детских праздниках и звездой сериалов «Таежный роман» и «Ликвидация». Сегодня он успешный постановщик, снявший такие фильмы и сериалы, как «Проект Анна Николаевна-2», «Елки» и «Ландыши». В гостях у «Жизни» Александр Карпиловский.

– У Вас потрясающий жизненный путь. Вы из врача стали актером. А из актера – режиссером. Как это вообще получилось?

– Да все волею случая. Вот хотя бы история про режиссерство. Подружился с ребятами из ВГИКа, снимался в их курсовых. На фестивале «Святая Анна» увидел на сцене импозантного дядьку в жюри. Спрашиваю: кто это? Говорят: Александр Митта. Он мне понравился: и как разговаривает, и как выглядит. Он только из Германии приехал, весь такой модный, стильный. Подхожу: «Александр Наумович, хочу у вас учиться». Он говорит: «Приходи, я набираю курс». Это были Высшие курсы сценаристов-режиссеров. Друзья говорили: «Закончи ГИТИС, потом поступишь». Но я понял, что такого шанса может никогда больше в жизни не представиться. Может быть, он вообще больше никогда там преподавать не будет? И я рискнул и пробился к нему на курс. И был прав – Митта действительно только один курс провел и ушел. И вот из этого курса и родился легендарный сериал нулевых- «Таежный роман». Он снимал эту картину и взял своих студентов на стажировку. Я у него стажировался: от сценария, проб, съемок до постпродакшна. Ходил за ним по пятам. Это было основное обучение. Стажировка на «Таежном романе» дала все. Когда сидишь за спиной мастера, смотришь в монитор, слышишь, как он разговаривает с артистом, что-то предлагаешь. И вот что интересно: он нас слушал! Единственные люди, кого он слушал, это были мы, студенты.

– Я как-то наткнулась на одну Вашу фразу, которая меня зацепила. Вы говорили, что в России детского кино, как индустрии, не существует. До сих пор так думаете?

– Индустрия под названием «Детское кино» появилась. Но детского кино как не было, так и нет. А есть только индустрия.

– Это еще более интересное заявление. Поясните, что Вы имеете в виду под детским кино.

– Детское кино – оно умное, тонкое, душевное. Дети смотрят его не только для развлечения, но и для духовного развития, духовного опыта. Этого сейчас не хватает. Сказки снимать научились, но они все одинаковые, как под копирку. Они нечеловеческие. Просто аттракционы. Детских сериалов практически нет. Появился детектив «Варвара». Какие-то детские фильмы, сериалы появляются, но все ориентированы на комедию, на трюки. Мне жалко, что душевную интонацию, которую получилось создать в фильмах «Частное пионерское», никто не подхватил и не попытался даже повторить. Детское кино нужно не про шутки и приколы, а про человеческие истории детей.

– А в советское время? Какое Ваше любимое детское кино?

– «В моей смерти прошу винить Клаву К.», «Вам и не снилось», «Не болит голова у дятла», «Ключ без права передачи». Советское кино держалось на детском кино. Большие режиссеры работали в этой области, и работали очень тонко. Снимали хорошие фильмы. Я на них вырос, мне есть с чем сравнивать. И вот именно такого кино сейчас нет. Дети смотрят либо западные фильмы в жутком дубляже, где русский язык не работает как драматический элемент, либо русское кино, которое формальное. Мало хороших детских актерских работ. Все поглупели. Мы долго к этому шли.

– Хорошо. Давайте теперь о совсем недетском кино. Вы чуть ли не единственный российский режиссер, которому удалось поработать с живой легендой турецких сериалов, звездой «Великолепного века», Бураком Озчивитом.

– Бурак Озчивит. Мы снимали фильм «Елки 11». Ждали его. Волновались. Очень приятный дядька. Приехал в Казань в пять утра. У него команда из пяти человек. Его обступили журналисты. А он им: «Дайте мне режиссера!» Я пришел. Через переводчика рассказал в лицах, что от него требуется. Ему понравилось, посидел, похихикал, сказал: «Все, понял, отлично, давайте работать». Пришел в кадр, сел, все сделал, сыграл прекрасно. Остались очень хорошие впечатления. Никакой звездности. У него четко: вот я, вот обед с двух до трех, с трех до четырех журналисты, интервью. С двух до четырех меня нет, с десяти до двух я ваш. Сидит, работает. Хорошее впечатление от работы с профессионалом. Я боялся, что он деревянный, красавец-мужчина, непластичный. Но он идеально все отработал. Мы взяли переводчика, который играл переводчика и тоже снялся в фильме. Он актер, настоящий турок. Они по-актерски с Бураком сдружились, и он ему во время съемок все переводил. Но вообще он умеет играть молча, без разговоров. Настоящий актер – это тот, который может без слов что угодно сыграть. Вот Озчивит – настоящий. Он оставил неизгладимый след. Его не случайно весь мир обожает.

– Давайте поговорим про другую Вашу работу – сериал «Ландыши». Вы говорили, что в нем есть скрытый смысл и мораль. В чем этот смысл для Вас заключается?

– Для меня это история о том, что счастье есть. Все, что происходит с нами в жизни, не случайно, и надо не противиться судьбе, а просто научиться ей не противиться. Может быть, отдаться воле волн, и тогда случится оно – то самое большое счастье в твоей жизни.

– Многие актеры в «Ландышах» не самые медийные, но очень настоящие. Как Вы их нашли?

– Актер, играющий главную роль, – Сергей Городничий, пришел довольно быстро. Приехал из Питера на моноколесе. А мы как раз искали такого парня из соседнего двора, чтобы обычный был, вот такой дворовый пацан с принципами, благородный, честный, добрый. Мужчину, о котором мечтают все девушки, как нам казалось. И мы, видите, не ошиблись. Потому что вот эти красавчики-москвичи, вот эти нагламуренные метросексуалы, они сюда не подходили. А артистов много таких. Поэтому пришлось поискать именно такого простого парня. А с главной героиней было больше всего мороки. Никак не могли найти подходящую. Одну девочку уж было совсем утвердили – она известная, сейчас снимается активно, не буду называть имени. Но она отказалась ради другого проекта. Сейчас, наверное, локти кусает. И вот Ника Здорик пришла в самый последний момент. Прям за неделю до начала съемок. Забавный момент: у нее в портфолио была дикая, какая-то ужасная фотка. Я ее пролистывал каждый раз. Когда она, наконец, пришла, я ей говорю: «Как по этой фотке тебя можно вообще куда-то вызвать?» Да еще и явилась на пробы, не выучив текст. «Ну как тебя пробовать?!» – говорю. Но мы сели, почитали с ней сцену. И вдруг я понял, что вот это она – мы искали лирическую героиню, но с характером. И в ней был именно тот характер, что нужен.

– А Вы строгий режиссер?

– Ну это как посмотреть. С одной стороны – строгий, с другой – откровенно балую артистов. Потому что я сам артист. Я знаю их проблемы, мне их жалко, стараюсь войти в их положение, помочь. Но порой бывает так, что из-за этого на шею садятся. Есть у некоторых людей такое свойство… А с группой я строгий, да.

– Какая сцена в сериале была самой технически сложной?

– Наверное, сцена в танке. Да. В настоящем танке. У меня был разговор с настоящим танкистом, и он мне показал очень интересное и забавное видео – как муж взял жену, посадил ее в танк и заставил ее стрелять. И она сидит в ужасе и кричит: «Я не хочу!!!» А он: «Давай! Давай! Жми кнопку!» Она нажала – тут, естественно, гром, взрыв, она в ужасе, чуть не в слезах, кричит: «Выпусти меня отсюда!» А он ей: «Нет! Давай еще раз!» После этого я немедленно позвонил автору сценария Васе Павлову и говорю: «Нам нужна такая же сцена в танке. Давай думать, как ее сделать и снять!». Но придумать-то легко, а осуществить на деле оказалось почти невозможно. Когда люди из Министерства обороны читали сценарий, они нам сказали в один голос: нет, категорически запрещено. Дальше начались уговоры, бесконечные хождения вокруг по кабинетам. И наконец на очень высоком уровне мы добились разрешения. Сама сцена была крайне сложной для Ники – точно так же, как для той жены из ролика. Но она с одного дубля все сыграла, выстрелила и разрыдалась, а потом успокаивалась 20 минут.

– Я слышала, что у Сергея и Ники были конфликты на площадке – они буквально ругались. Насколько сложно мирить двух главных героев?

– Это же актеры! Микки Рурк и Ким Бейсингер тоже страшно ругались на съемках фильма «Девять с половиной недель». И что? Вышел же шедевр! Вот представьте, Ника и Сергей только в конфликте, а им любовную сцену играть… Конечно, иногда это мешает, а иногда совсем даже наоборот. Я тоже актер, и жена моя – актриса. И конфликтов у нас было немало. Но ничего. Милые бранятся – только тешатся.

– Раз уж об этом зашла речь, давайте поговорим поподробнее. Расскажите о Вашей супруге, как Вы ее встретили?

– Это было еще в студенческие годы. Я тогда учился в медвузе, но мечтал стать актером. Каждый год ходил поступать в театральный, но меня не брали. И в это же время ходил в театральную студию у Красных Ворот к Владимиру Книпперу, племяннику Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой. Играл в Народном театре главные роли: Бальзаминова, тетку Чарлея – много всего. И вот однажды к нам пришла шестнадцатилетняя девочка Аня. Играла небольшие роли в массовке. Я на нее даже особо внимания не обращал. А потом, через три года, мы снова встретились на новогодней вечеринке. И вот там-то я вдруг понял, что вот она – моя любимая девушка. И объявил ей этот факт. Но она мне не поверила. И с этим утверждением не согласилась. Поэтому мне пришлось за ней долго ухаживать.

– Сколько?

– Года два. Мы играли вместе в том театре. Потому и были моменты, когда сходились, а потом ссорились, расходились и вновь сходились опять. И вот, продолжая тему конфликтов актерских пар, которые должны играть любовь друг к другу: я играл Питера Пэна, она играла Венди. И когда мы, будучи в ссоре, играли этот спектакль, то получалось даже лучше – потому что в конфликт и сложные взаимоотношения персонажей мы вкладывали свой конфликт и свои взаимоотношения. В итоге получалось очень мощно и живо.

– Сколько Вы уже вместе?

– Сложно посчитать. Потому что мы несколько раз серьезно ссорились и расходились. Уже и поженились, и даже обвенчались. А потом взяли и развелись. Но у нас уже был совместный ребенок, и мы продолжали общаться и работать вместе. Последние 15 лет мы не расстаемся. Но, отвечая на ваш первоначальный вопрос, могу сказать так: нашему старшему сыну уже 36 лет.

– Потрясающая история любви. А какая была у Ваших родителей?

– Тоже довольно интересная. Папа служил в армии, и его отобрали как одного из самых крепких, сильных и здоровых парней в команду испытателей. Они проходили подготовку к космическим исследованиям. Сейчас об этом никто не знает, но это была команда, которая крутилась на центрифугах и плавала в бассейнах.

– Постойте, то есть Ваш отец знал Юрия Гагарина и работал с ним?

– Смотрите: Гагарин был офицером, это был отряд космонавтов. А еще была команда испытателей. Они были просто как подопытные кролики: молодые ребята, здоровые, крепкие. На них проводили физические испытания, а результаты потом внедряли в отряд космонавтов, вводили ГОСТы и так далее. Мама работала лаборантом в институте космических исследований, космической медицины на Беговой. Там они и познакомились. Полюбили друг друга. Вот такая история.

– Сколько времени они были вместе?

– Недолго, к сожалению. Отец умер в 32 года, от сердца. От свадьбы до его смерти прошло лет восемь.

– Каким Вы его запомнили?

– Я запомнил его веселым, улыбающимся, сильным, каким-то очень позитивным. Светлым. Он ушел, когда мне было почти семь. Он умер в апреле, а в сентябре я пошел в школу.

– А мама, какая она была?

– Мама по образованию педагог младших классов, работала в школе. Потом я родился, и ей стало не до школы. Мама волевая, сильная. Она меня всему научила, воспитывала одна всю жизнь. Научила в футбол играть и вообще все.

– Вы родились в Москве? В каких условиях выросли – квартира, комната?

– Это была квартира. Я коренной москвич. Родился на станции метро «Динамо». Меня привезли туда из роддома. Но потом дома там стали ремонтировать, и жильцов начали расселять. Все свое детство я провел на улице Софьи Ковалевской – это Тимирязевская, район Бескудниково. Обычная московская школа № 771. Двухкомнатная квартира. Поскольку папы не было, меня отвезли к бабушке с дедушкой, и воспитывали меня они. А мама бывала у нас наездами.

– Бабушка с дедушкой. Что это были за люди?

– Дедушка был военным. Он закончил пехотное училище и в двадцатом году был распределен в Москву. Как молодой офицер, он приехал сюда, привез семью, маму. С тех пор мы стали москвичами. Он был артиллеристом, потом закончил летное училище и даже какое-то время летал, но по здоровью его быстро списали. Был преподавателем в Академии, преподавал тактику воздушного боя.

– А бабушка?

– Бабушка – домохозяйка. Она всю жизнь обеспечивала дедушке и всей большой семье быт.

– Вас строго воспитывали?

– Дедушка – военный, конечно, он был строгий. У меня классическое советское воспитание, со всеми принципами. Держали в узде, вольностей не допускали.

– Вы были тихим или все-таки хотелось свободы?

– Я не был протестным подростком. Был спокойным ребенком, учился хорошо. Ходил бы в секции, да их почему-то поблизости не было никаких. Поэтому мы сидели в подъезде и играли на гитаре. Это были наши развлечения. Потом гуляли, запускали ракеты, взрывали бомбочки. И самолеты с крыши пускали.

– А кто привил Вам любовь к искусству, к кино? Было это в детстве?

– Нет, этого не было. Никакой любви к искусству, тем более к кино. Кино – это недостижимая мечта. В кино работали люди-боги. Я даже мысли не мог допустить, чтобы заниматься кино. Однажды, лет в семь, меня привели на пробы. Я неделю волновался. Мы с тетей куда-то ехали, и я думал: сейчас меня заставят читать стихи, разыгрывать сценку – я не понимал, что будет. Готовился. А мы подошли, на меня посмотрели и сказали: «Нет, он маленький. Не подходит». И мы пошли обратно. Вот такие были первые пробы. Было очень обидно. Кино для меня было сказкой, волшебным миром. Не надо было ничего прививать, оно само привилось.

– А самый модный парень в Вашей юности как выглядел?

– Это клеши, конечно. И магнитофон, магнитола на полную громкость. Идет такой парень с магнитофоном в руках, длинные волосы, клеши, какая-то куртка. Как в журнале «Крокодил» рисовали. Это был самый модный.

– Вы тогда так выглядели?

– Нет, что Вы. Я был обычный. Вспоминаю и думаю: «Господи, какой самый обычный ребенок». Просто стволовая клетка. Ни о чем. Даже не могу сказать, что в школе проявлял какие-то актерские способности. Ничего не было.

– После школы Вы выбрали довольно сложный путь. Сами пошли в медицинский?

– Да, конечно. Во-первых, в детстве я хотел быть летчиком. Это была нереальная мечта. Сейчас меня не заставишь летать на самолете. Я вообще теперь этих самолетов боюсь. Но тогда меня туда тянуло. В пионерском лагере все читали Диккенса, «Двух капитанов», Гайдара, а я читал воспоминания летчиков, воевавших в Великую Отечественную. Мне нравилось, как герой описывает два боевых вылета, как его атаковали два «мессера». Книги длинные, нудные, а мне почему-то нравилось. Ходил в авиамодельный кружок. Горел небом. А потом в седьмом классе на диспансеризации в военкомате зашли к окулисту, и он говорит: "Нет. Летчиком тебе не быть". Меня списали, даже не начав. Это была драма. Тяжелейшая.

– Что помогло?

– Ходил, страдал. Потеря мечты. Нужно было срочно приобрести другую. И вот подвернулся фильм про врачей с Лановым. И я решил: "Все, хочу быть врачом!" Что тут скажешь, кинематограф – это абсолютный путеводитель, компас в жизнь. Посмотрел кино про летчиков – летчик, про врачей – врач.

– Чего Вам стоило поступить в медицинский институт?

– В то время это стоило многого. Надо было заниматься, учиться. Это лотерея. Мы ходили в кружок «Юный медик» в девятом-десятом классе, готовились с репетиторами. Мне повезло. Я поступил во Второй медицинский институт. Началась студенческая жизнь, вольнодумство, знакомства. Появился парень, который читал «Мастера и Маргариту» и посоветовал мне. Мне дали репринтное издание, я прочитал. Он ходил в театральную студию, и я тоже захотел попробовать. Актерские способности открываются неожиданно, случайно. Были агитбригады – не КВН, а именно агитбригады. В трудовом лагере на практике надо было делать сценки. Выяснилось, что у меня лучше всех получается. Это было открытие. Я стал звездой агитбригад, люди смеялись. Это был повод задуматься. Вот после этого я и набрался смелости, чтобы пойти в театральную студию. И меня взяли! В ту самую театральную студию к Владимиру Книпперу, где я впоследствии познакомился с женой. И каждый год после сессии я поступал в театральный институт. Но меня не брали.

– Сколько лет пытались поступить?

– Года три-четыре. Когда я закончил медицинский, уже надо было идти работать по распределению, мне устроили прослушивание у Алексея Бородина в Молодежном театре. Они набирали курс. Пришел, прочитал программу. И мне в комиссии сказали: «Молодой человек, работайте лучше врачом. Не ваше это дело». Вот после этого я решил: «Все, театр надо забыть». Но через год работы стало понятно, что быть плохим артистом лучше, чем плохим врачом.

– Я читала, что по медицинской специальности Вы травматолог. Почему выбрали именно это направление?

– Я выбирал все пять лет. Это сложно. Поступаешь: «Хочу быть врачом». А дальше - каким именно? Я хотел быть и акушером-гинекологом, и кардиохирургом, ходил везде. Потом подумал: с чего начиналась моя любовь к медицине? Мне всегда хотелось острых состояний, травм. Пошел на травматолога. Мне нравились переломы: можно быстро и эффективно оказать помощь, и пациенту сразу полегчает. Привезли человека со сломанной ногой, а ты – раз и вправил! Наложил гипс, починил. Визуально понятная медицина.

– Вы работали в травмпункте?

– Я работал в приемном покое Первой городской клинической больницы.

– Это же самое страшное место!

– Да, особенно в то время. Это был конец восьмидесятых - начало бандитизма, алкогольные реформы, запрет алкоголя. Цирк с конями. После двух лет работы в приемном покое Первой городской я понял, что мне ничего не страшно. Нет ничего круче этих двух лет работы там.

– Расскажите пару историй...

– Ну вот картина: заходишь в приемную, видишь человека, у которого в голове половина диска от «болгарки». У него глаза открыты, он смотрит на тебя. Вызываем нейрохирургов, они оперируют, и оказывается, что диск раскололся пополам и воткнулся так, что только кожу повредил, а череп и мозг не задет. Телефонов не было, сфотографировать было бы прикольно. Бандиты приходили, размахивали стволами, предлагали деньги, предлагали нелегальное лечение, требовали ехать на дачу к их бандитам за большие деньги. Все было. Сейчас, когда у меня молодежь на ночных сменах загибается, падает, уставшая, я думаю: «Господи, что за поколение?» У нас были смены по 24 часа. В восемь утра пришел, в восемь утра ушел. Сто больных в день. Я не мог пообедать. У меня заведующий отделением – пожилой ветеран-военврач говорил: «Почему не записал в журнал?» Я говорю: «У меня сто человек за сутки». А он: «Я под Берлином в сорок пятом две тысячи человек за ночь принял и всех записал». Что тут ответишь?

– Из-за чего Вы решили все-таки уйти из медицины? Что стало последней каплей?

– Была последняя капля, но она не связана с пациентом. После дежурства я играл в молодежном театре. Работал врачом и параллельно играл. Хорошо получалось. Встал вопрос: что делать дальше? Девяностый год, перестройка. Помню, после дежурства иду к метро, уставший. Вижу - огромный кран несет груду кирпичей. Кирпичи летят по небу. Внизу рабочий стоит, что-то сбивает со второго этажа недостроенного здания. Я иду и думаю: "вот сейчас кирпичи оборвутся и упадут на этого человека". И понимаю, что ничего у меня внутри не шелохнется. Меня напугала эта мысль. Бесчувствие. Столько за ночь всего видел, что удивить невозможно. И вот этот человек, которым я стал, который все видел и ничему не удивляется, мне не понравился. После этого я понял, что надо уходить. И я ушел в театр.

– Время было тяжелое. В медицине – голодно. А в театре – так вообще, наверное?

– Я ушел в подвальный театр, в хозрасчетный. Нам казалось, что мы можем зарабатывать спектаклями. Мы сделали детский спектакль и ездили по школам. Зарабатывали деньги. Два-три раза в неделю играли постановку, зарабатывали на жизнь. Хорошее было время.

– Вы еще не были женаты?

– Я женился как раз в это время. Бросил медицину, ушел в театр, женился, сын родился – все в один год.

– Как мама отреагировала? Сын уходит из медицины в театр, женится.

– С ужасом. Никто меня не поддерживал. Все друзья говорили: «Ты совсем дурак? Ты же врач. Какой театр?» Мама была против. Но что она могла сделать? Я решил. Потом она ходила в театр, ей нравились спектакли. Смирилась.

– А потом вы все же поступили в институт?

– Поступил. Опять же – девяностые. Мы три года держались, потом все закончилось: невозможно зарабатывать спектаклями. Я понял, что ничего не знаю об искусстве, о театре. Ноль. Всю жизнь занимался биологией, химией, физикой, медициной. Что такое эпоха Возрождения, меня спроси – я не знал. Надо было всему заново учиться. Поступил в ГИТИС, но не на актерский, а на продюсерский. Думал, может, надо быть продюсером. На актерский не стал рисковать, жалко было год терять.

– Сколько Вам было лет?

– Смешно сказать. Тридцать.

– Почему смешно? Для актерской профессии уже взрослый.

– Да, в то время уже не брали. Заочный факультет был. Я не подходил по критериям на актерский, но на заочный меня взяли. Работал в театре-студии. Учиться в ГИТИСе было очень интересно. Не пропускал, был самым прилежным учеником. Ходил к студентам-очникам на лекции. Понял, что очень люблю учиться.

– А жили как? Жена, ребенок...

– Мы с женой развелись к тому времени. Я снимал квартиру, зарабатывал на съемную.

– Как?

– Подрабатывал. Кем только не работал: грузчиком, массажистом, директором фирмы, извозом занимался. Время, когда я всем работал. Тяжело было. Сейчас иногда слышу, как молодежь романтизирует девяностые, им кажется, что это был период больших возможностей. А я вот вам расскажу про возможности: в ГИТИСе ввели бесплатную кашу, потому что студенты падали в обморок от голода. Это девяносто пятый-шестой год. В ГИТИСе с двенадцати до двух кормили пшенной кашей. Я ходил на сессии и ел эту кашу.

– Как в Вашей жизни появилось кино?

– Случайно. В девяностые надо было зарабатывать. Мы с друзьями открыли фирму «Балаганчик». Делали дни рождения, детские праздники – работали аниматорами. Сейчас это модно, а тогда только начиналось. Советские Деды Морозы закончились, новые не начались. Мы были пионерами: первые Деды Морозы на дом. Собрали человек десять, пять групп. Ездили по Москве, поздравляли детей с Новым годом и днями рождения.

– Неплохо поднялись?

– Да, реально много заработали. Дед Мороз, Снегурочка, фотограф, водитель. Делили заработок на четыре части. У меня было пятнадцать заказов в день по Москве зимой. После Нового года стали работать клоунами, ездили на дни рождения. Много лет я этим зарабатывал, практически закончил ГИТИС. Но думал: я же врач, а работаю клоуном. В чьей-то спальне надеваю костюм клоуна, мажу лицо. Неужели это то, чего я хотел? Сколько я еще буду клоуном? И однажды утром проснулся и подумал: «Я хочу заниматься кино. Хочу быть кинорежиссером». Это случилось в одночасье. На следующий день пошел и посмотрел три фильма.

– Какие, помните?

– Помню один – «Пятый элемент». Как раз вышел.

– Посмотрели, и?

– Пошел во ВГИК, посмотрел расписание лекций. В понедельник в девять утра сидел на лекции по истории зарубежного кино. Прихожу во ВГИК, человек с улицы, прохожу мимо охраны, иду в пятую аудиторию, сажусь на первый ряд, слушаю лекцию. Никто ничего не спрашивает. Сзади сидело пять человек, остальные прогуливали. Жена Владимира Хотиненко – Татьяна – читала великолепно. Я полгода ходил, слушал. И никто ни разу не спросил: "Ты кто? Где студенческий?". А потом как раз и случилась эта история с Александром Миттой. И все завертелось.

– Вы говорили, что медицинское прошлое для Вас – это психотерапия.

– Я говорил, что сменил скальпель на кинокамеру. Какая разница, как исцелять? Можно болезни исцелять таблетками, а можно с помощью кинематографа. Мне хотелось бы, чтобы мои фильмы помогали людям жить, а не вселяли желание умереть. Иногда выходишь с наших фильмов девяностых-нулевых, ощущение, что говна наелся. Я против такого искусства. Оно, наверное, тоже должно быть. Пушкин говорил - глаголом жечь сердца людей. Тогда было время, когда это было нужно. Я сейчас больше успокаиваю.

– Давайте о хорошем – о ваших детях. Можете их описать?

– Могу, конечно. Старший такой поэт, мечтатель, философ. Вот учится сейчас на кинорежиссера, режиссера монтажа. Он себя искал долго, но вроде бы наконец определился. Это старший. А младший... Человек огня. Он такой яркий, шумный, шустрый, быстрый, спортсмен, такой экстраверт. Занимается борьбой, сейчас футболом увлекся. И еще очень артистичный.

– А супругу свою Вы в кино снимаете?

– Мне часто говорят: почему ты не снимаешь свою жену? Я обычно отвечаю: «Я ее снимаю всю жизнь. Правда, на телефон». Но в кино – нет, не снимаю. Что-то не идет. Не получается. Честно говоря, с женой сложно. Ведь к ней надо же такие же требования предъявлять, как к другим актерам. Чтобы все было по-честному. А ты попробуй предъяви. Потом тебе дома самому так предъявят... И зачем это тебе?

– А что для Вас в женщине неприемлемо вообще?

– Ложь, я думаю. Предательство и ложь. Впрочем… это, опять же, смотря к какой. Ведь женщины разные бывают. И назначение у них разное. Одна женщина для любви, другая – для дружбы, третья – для быта. Так что требования к каждой разные. Это сейчас редкость, когда все умещается в одной…

– Мне нравится Ваш ответ! Давайте перейдем к заключительному вопросу – дайте свое определение жизни.

– Жизнь – это поиск. Поиск своего предназначения. Его нужно найти и максимально реализовать. Вот единственная цель. И вот тут важно не ошибиться.

Алёна Спивак: «Я бы хотела такого отца, как Кулагин»

Кулагин - душевный, а Полищук - заводная! Откровения Татьяны Лянник

Колбасу покупали в Москве! Интервью звезды сериала «Алекс Лютый»

Юлия Волкова: Как только берешь на руки ребенка, сразу взрослеешь

Александр Фисенко: Моя жена маленькая, добрая, но внутри - мужичок!